В неоновом свете, пульсирующем, как мигрень после бурной вечеринки, девочка-подросток по имени Джу-Джу сжигает Синдзюку дотла. Зачем? А вы попробуйте пожить в Кабуки-тё и не сойти с ума.
Здравствуйте, мои дорогие синефилы и просто любители похрустеть попкорном под чужие экзистенциальные кризисы. Сегодня у нас на разделочном столе — чистое японское безумие, от которого веет тоской, гарью и цифровым одиночеством. Речь, конечно, о новой ленте Макото Нагахисы с лаконичным, как удар хлыстом, названием — BURN.
Наш старый знакомый Нагахиса, которого вы, возможно, помните по кислотному трипу We Are Little Zombies (или по той короткометражке про золотых рыбок в бассейне, которая в 2017-м наделала шума), вернулся на место преступления — на фестиваль «Сандэнс». И вернулся не с пустыми руками, а с городской драмой, которая заставит вас ерзать в кресле.
Дети, которых мы потеряли (и не особо искали)
Сюжет крутится вокруг так называемых «детей Тоёко». Это такая специфическая токийская фауна: подростки, которых выкинула на обочину родительская «любовь» и равнодушие системы. Они тусуются у кинотеатра Toho в Синдзюку, прямо там, где Годзилла выглядывает из-за крыши (ирония, достойная пера Пелевина), и пытаются выжить. Джу-Джу, которую играет совершенно гуттаперчевая Нана Мори, бежит из домашнего ада в объятия этой уличной тусовки. Но, как мы знаем еще со времен Диккенса, улица — мачеха злая.
Я встретился с Нагахисой после премьеры, когда адреналин еще не выветрился, а критики еще не успели настрочить свои умные рецензии. Макото выглядел довольным, но сосредоточенным. После фееричного балагана «Зомби» он вдруг решил стать серьезным. «Я нервничал, — признался он мне, — боялся, что зритель не считает мои абстракции». О, не волнуйся, Макото, зритель на «Сандэнсе» привык считывать и не такое, даже если на экране два часа показывают сохнущую краску.
Метод Станиславского и рисовые шарики
Главная звезда фильма, Нана Мори, — это отдельный разговор. Нагахиса назвал ее «слизистой» актрисой (в хорошем, японском смысле этого слова!), имея в виду ее способность трансформироваться во что угодно. Чтобы вжиться в роль беспризорницы, Нана не просто читала сценарий. Она переехала поближе к реальным детям Тоёко, наблюдала за ними, как зоолог за редкими лемурами, и даже перешла на их диету. Представляете? Никакого кейтеринга, только хардкор, только еда из «комбини». Вот это я понимаю — самопожертвование, достойное Кристиана Бэйла, только без потери пятидесяти килограммов веса.
Нагахиса вообще одержим темой брошенных детей. «Мир огромен, а их горе кажется им бесконечным, потому что их мир крошечный», — философски заметил он. Знаете, в этом есть что-то от Достоевского, если бы Федор Михайлович писал сценарии для видеоигр.
Кино как глитч
Визуально BURN — это намеренный лоу-фай. Нагахиса и его команда сканировали локации смартфонами, создавая 3D-диорамы, которые выглядят как реальность, пропущенная через плохой интернет-канал. «Реальный мир слишком HD, — говорит режиссер. — Слишком много деталей. Дети Тоёко живут, прищурившись, чтобы не видеть всего этого ужаса». Гениально, не правда ли? Мы все немного дети Тоёко, когда скроллим ленту новостей с полузакрытыми глазами.
Вторая половина фильма внезапно ныряет в тему платного секса (куда же без этого в драме о беспризорниках?). Я не удержался и спросил про влияние культового Love & Pop Хидеаки Анно. Нагахиса, конечно, отнекивался: «Ну, я люблю этот фильм, но не копировал!». Ага, верим. Как верим и в то, что Тарантино никогда не смотрел спагетти-вестерны.
Японское кино: диагноз
Спросил я его и про состояние нынешнего японского кинематографа. Макото не стал жеманиться: «Всё стало каким-то сопливым за последние десять лет». Он скучает по взрывным 80-м, по той динамике, от которой лопались сосуды в глазах. И BURN — это его попытка вернуть тот драйв. Он идет против течения, как лосось, только вместо нереста у него — горящий Токио.
Саундтрек поколения Z и амбиции пророка
Музыку к фильму написала техно-группа LAUSBUB (им там лет по двадцать, совсем дети), а финальную песню исполняет — кто бы вы думали? — вокалоид Хацунэ Мику. Нагахиса написал текст песни еще до сценария. Виртуальная певица, поющая о человеческой боли, — это ли не лучшая метафора нашего времени? Киберпанк, который мы заслужили.
А в конце нашей беседы Нагахиса выдал пассаж, от которого я чуть не поперхнулся своим эспрессо. На вопрос, что зритель должен вынести из фильма, он ответил: «Это как Библия. Каждый находит там свой отрывок. Кто-то запомнит сцену с чихуахуа, кто-то — сексуальные сцены». Скромность? Нет, не слышали. Но знаете, творцам можно простить легкую манию величия, если они снимают талантливо.
Так что, друзья мои, ждем BURN на экранах (или на торрентах, будем реалистами). Это кино, которое обещает поджечь не только Синдзюку, но и пару нервных клеток в вашем мозгу. И это, пожалуй, прекрасно.
