Знаете, есть такая старая кинематографическая традиция: если нужно снять кино о ком-то великом, стойком и преодолевающем, зовут Сарика Андреасяна. А если нужен актер, который будет мужественно смотреть вдаль и не теряться на фоне масштабных исторических или спортивных декораций, зовут Кирилла Зайцева. И вот, пазл сошелся. Прямо сейчас кипит работа над фильмом «Костомаров» — биографической драмой о нашем современнике, олимпийском чемпионе Романе Костомарове, чья реальная история даст фору любому голливудскому блокбастеру. Мы поймали исполнителя главной роли Кирилла Зайцева, чтобы выяснить, каково это — примерять чужие коньки и чужую судьбу.
— Кирилл, играть народного любимца, который вот он, здесь, живой и всё видит, — это же какой-то запредельный уровень стресса. Коленки не дрожат от груза ответственности?
— Вы знаете, мне уже как-то повезло прикоснуться к легенде. Помните Движение вверх (Going Vertical)? Я там играл Сергея Белова. Это была моя первая по-настоящему громкая роль. Я тогда дневал и ночевал на баскетбольной площадке, стер в пыль кроссовки и пересмотрел, кажется, все матчи сборной СССР. Мне тогда очень помогал сын Сергея, Александр Белов. А сейчас… сейчас рядом сам Роман Костомаров. Он включен в процесс, он всегда где-то поблизости. А что касается страха — слушайте, ну это же деструктивная эмоция. Я давно научился выставлять ее за дверь.
— А как быть с внешним сходством? В киноиндустрии до сих пор спорят: нужен ли портретный грим или достаточно «поймать вайб»?
— Ну, какое-то попадание в типаж быть должно, согласитесь. В баскетбольной драме я играл высокого парня, благо мой собственный рост — 194 сантиметра. Еще в Латвийской театральной академии мастера вбивали мне в голову: «Не пытайся себя умять! Высокий — будь высоким, громкий — будь громким». Актер должен понимать свою природу, а не воевать с ней.
— То есть, если бы вам предложили сыграть Наполеона, вы бы гордо отказались, сославшись на сантиметры?
— Отказался бы, конечно! Понимаете, половина конфликта Наполеона с миром — это его рост. Есть же чудесный анекдот, где высокий офицер предлагает Бонапарту достать шляпу с верхней полки: «Позвольте, я помогу, я ведь выше». На что император цедит: «Вы не выше, вы длиннее». У высоких и невысоких людей банально разная психофизика. Мы, высокие, чисто физиологически смотрим на мир сверху вниз, это накладывает отпечаток.
— Но давайте честно: вы с Костомаровым тоже не близнецы-братья…
— Роман тоже парень не маленький, а чудеса пластического грима никто не отменял. Я горел этой ролью, и вот — сбылось. Фактура — это важно, но это не приговор. Вспомните Смоктуновского — ну какая у него была фактура? А играл так, что мурашки по коже. Или Юрий Яковлев в Иван Васильевич меняет профессию (Ivan Vasilievich: Back to the Future) — царь из него получился феноменальный, хотя внешне — ничего общего с Грозным. Искусство перевоплощения — вот что главное. Фактура лишь очерчивает границы. Я могу сыграть Александра Невского, но лезть в шкуру Вертинского мне вряд ли стоит. Сыграть-то можно всё, вопрос — зачем?
— Сейчас модно говорить, что злодеев играть интереснее — мол, там больше красок, больше психологических изломов. А вас куда тянет?
— Я окончил Морскую академию. Нас там воспитывали на примерах героизма, твердости духа, чести. Я пропитан этим. Поэтому мне в сто раз интереснее сыграть хорошего парня в хорошем кино, чем очередного мерзавца. Да, злодеев играть «вкуснее», но мне ближе светлая сторона. Вот, например, Александра Первого — победителя Наполеона — я бы сыграл с удовольствием. Предлагали пару раз, но сценарии были… скажем так, не уровня Толстого. Жду своего императора.
— А корона не жмет? Как у вас со «звездной болезнью»?
— (смеется) Давайте следующий вопрос! Если серьезно, Константин Хабенский как-то рассказывал о работе с Анджелиной Джоли. Говорил, она на площадке — сама скромность. Подходила, тихо спрашивала: «Куда мне встать?» и делала всё, что просил режиссер. Это золотое правило: чем масштабнее личность, тем меньше в ней понтов. Ни Хабенский, ни Машков, ни Безруков, с которыми мне довелось работать, не страдают манией величия. Они пахари.
— Вы успеваете и в кино сниматься, и в театре играть. Как переключаете тумблер?
— А я так отдыхаю! Театр — это изнурительные репетиции, кино — другая динамика. Чередуя их, я спасаюсь от рутины. Это как переключать каналы: тут драма, там экшен.
— Где больше фальши — на сцене или в кадре?
— Фальшивить нельзя нигде. Но театр — это территория актера, а кино — царство режиссера. На сцене ты голый: если ты не актер, это увидят все. В кино тебя могут «собрать» на монтаже. Театр требует ремесленной точности. А в нашем кино сейчас, увы, эпидемия «шептательского натурализма» — когда непрофессионалы просто бормочут текст себе под нос, потому что не умеют работать с голосом.
— У вас в Губернском театре два моноспектакля: «Мой Лермонтов» и «Мой Онегин». Откуда такая тяга к классике?
— Всё началось с Риги, где я играл Печорина в «Княжне Мери». Мой педагог Елена Черная так заразила меня Лермонтовым, что я объездил все лермонтовские места. Даже сейчас, снимаясь в «Костомарове», вырвался в Пятигорск, на место дуэли. Это помогает настроить оптику. А «Онегин»… кстати, забавно вышло. Говорят, Сарик Андреасян увидел афишу «Онегина», и так я попал в «Костомарова». Пути Господни, как говорится…
— Кто вам ближе: уставший от жизни Онегин или мятущийся Печорин?
— Они разные как небо и земля. Онегин — типичный заскучавший мажор. Печорин — потерянный, но всё же офицер, человек долга. Оба чертовски умны и катастрофически одиноки. Онегин сломался, убив Ленского, Печорин — потеряв Веру. Мне Печорин понятнее. Я как-то никогда не был светским львом.
— А самого Михаила Юрьевича в кино сыграли бы?
— Лермонтова — нет. Мы с ним внешне из разных вселенных. А вот Печорина — с радостью. Он всё-таки персонаж вымышленный, тут есть где разгуляться фантазии.
О ЧЕМ КИНО:
Фильм «Костомаров» — это не просто спортивный байопик. Это история о пути на олимп, о триумфе и о страшном 2023 годе, когда вся страна следила за новостями из реанимации. Это кино о том, как человек теряет всё, кроме воли к жизни, и начинает свой путь заново.
