Слушайте, ну сколько можно? С тех самых пор, как старина Мурнау выпустил своего лысого графа Орлока прогуляться по теням в немецком экспрессионистском шедевре Nosferatu (Nosferatu) 1922 года, кинематографисты (да и мы с вами, чего греха таить) попали в вечное рабство к вампирской тематике. Мы видели их всех: блестящих, страшных, сексуальных, депрессивных. Но даже в этой бесконечной череде кровососов, заполонивших экраны за последнее столетие, есть один экземпляр, который стоит особняком — как странный родственник на семейном фото. Речь, конечно, о картине Майкла Алмерейды Nadja (Nadja).
Представьте себе безумный коктейль: берем классический хоррор Universal 1936 года Dracula’s Daughter (Dracula’s Daughter), щедро плещем туда сюрреалистического безумия из романа Андре Бретона «Надя» 1928 года, взбалтываем, но не смешиваем. В центре этого великолепия — Элина Лёвенсон (женщина с лицом инопланетянки, которую вы точно помните по фильмам Хэла Хартли) в роли одинокой и разочарованной вампирши. Она бродит по Нью-Йорку, полагая, что наконец-то сможет начать новую «нежизнь» после того, как Ван Хельсинг, дай бог ему здоровья, наконец-то прикончил ее деспотичного папашу — графа Дракулу.
Ах да, вишенка на торте: исполнительным продюсером выступил сам Дэвид Линч. Когда у ребят кончились деньги, этот добрый волшебник просто достал кошелек и оплатил банкет из своего кармана. И, разумеется, не удержался от камео — он там играет сотрудника морга. Кто бы сомневался, правда? И вот теперь, спустя годы, Nadja возвращается к нам, отреставрированная в 4K студиями Arbelos и Grasshopper Films. Стряхнем пыль с оригинала 1994 года!
Одиночество вампира на длинной дистанции
Наше знакомство с Надей (Лёвенсон) начинается феерично. Она сидит в баре и с видом утомленного философа втирает какому-то бедолаге, почему жизнь в Нью-Йорке куда приятнее, чем в ее родной Европе. Проходит пара минут — и вуаля! — она уже вырывает ему горло зубами и выпивает досуха. Никаких прелюдий. Говорящая монотонным голосом с таким акцентом, что его можно резать ножом, и закутанная в черный плащ, Надя действительно выглядит как хрестоматийный вампир. Но, помилуйте, мы же в Нью-Йорке — городе, который никогда не спит и где фриков на квадратный метр больше, чем голубей. Здесь она просто еще одна странная дамочка, вызывающая жутковатый эротический интерес, но никак не страх. Вы же знаете этих ньюйоркцев: половина из них, возможно, и правда вампиры, просто не все сосут кровь буквально 🧛.
Когда до Нади доходят слухи, что Ван Хельсинг (которого играет Питер Фонда — да-да, «Беспечный ездок» сменил мотоцикл на осиновый кол) прикончил ее отца, она вместе со своим слугой Ренфилдом (Карл Джири) отправляется навестить брата-близнеца Эдгара (Джаред Харрис). Эдгар, бедняга, валяется больной в постели под присмотром медсестры Кассандры (Сьюзи Эмис). Но семейное воссоединение, как это часто бывает, идет не по плану. Ван Хельсинг твердо намерен истребить весь род, особенно после того, как Надя соблазняет Люси (Гэлакси Крейз) — жену племянника Ван Хельсинга, Джима (Мартин Донован). Теперь спасти Люси от вечного рабства может только окончательная гибель Нади. Санта-Барбара с клыками, не иначе.
Бела Лугоши мертв… а Элина Лёвенсон живее всех живых
Фильм снят полностью в черно-белом цвете, и тут начинается самое интересное — настоящее хулиганство. Часть снята на благородную 35-миллиметровую пленку, а часть… на игрушечную камеру Fisher-Price Pixelvision. Да, вы не ослышались, на детскую игрушку. 35 мм — это взгляд живых, четкий и понятный. А вот Pixelvision — это взгляд нежити, размытое, пограничное пространство между этим миром и тем светом.
Честно говоря, сцены, снятые на Pixelvision, настолько… ну, пиксельные, что понять происходящее решительно невозможно. Это превращает и без того галлюциногенный фильм в какой-то горячечный бред. Хочется протереть глаза или настроить резкость, но не пытайтесь — только заработаете мигрень. Просто расслабьтесь и получайте удовольствие от этой визуальной каши. Это же арт-хаус, детка!
Главная сила фильма — его убийственно невозмутимый юмор. Персонажи с каменными лицами несут такую чушь, которая заставляет зрителя хохотать, но для них самих все происходящее — серьезнее некуда. Представляя Ренфилда, Надя просто бросает: «Ренфилд живет со мной. Он мой раб». Коротко и ясно. А когда Люси рассказывает о своем домашнем тарантуле: «Я пыталась научить его французскому, но ему было неинтересно», Надя сочувственно кивает: «Может, у него необучаемость». Лёвенсон в этом плане просто богиня; ее сухая подача превращает эти реплики в комическую поэзию. И, конечно, ее харизма вытягивает фильм там, где другие актеры немного теряются. Хотя Питер Фонда тоже хорош — он умудряется обсуждать осиновые колья в ночной закусочной так буднично, будто заказывает картошку фри.
Итог
Несмотря на всю свою эстетскую угловатость и саундтрек, в котором звучат Portishead и My Bloody Valentine (привет, трип-хоп 90-х!), Nadja волнует не столько гламур вечной жизни, сколько экзистенциальная тоска от всего этого балагана. Представьте, каково это — жить достаточно долго, чтобы видеть, как история снова и снова наступает на одни и те же грабли. Надя не хочет умирать, но и тянуть эту лямку ей уже невмоготу. Смерть отца для нее — шанс на перезагрузку, и она никому, особенно старому хиппи Ван Хельсингу, не позволит этот шанс отобрать.
Это капсула времени, запечатлевшая эпоху экспериментов в инди-кино. У Nadja нет лоска современных блокбастеров про вампиров с их многомиллионными бюджетами, но именно это и делает ее просмотр таким чертовски приятным занятием. Новая 4K реставрация режиссерской версии начинает свой показ в BAM в Нью-Йорке 6 февраля 2026 года. Если будете в тех краях — не пропустите.
