Из всех претендентов на недавнем «Оскаре» картина Хлои Чжао «Хамнет» (Hamnet) вела себя спокойнее всех. Никакой интриги, никаких потных ладошек у букмекеров: все точно знали, что статуэтка за лучшую женскую роль уплывет к Джесси Бакли. Так и вышло. Остальные номинации для фильма были скорее светским раутом — постоять в красивом платье, пока награждают других.
А зря! Кино-то вышло потрясающее, и режиссура тут — мое почтение. Да, это про Шекспира, но назвать «Хамнета» байопиком — всё равно что назвать «Крестного отца» фильмом про сельское хозяйство. Уильям наш Шекспир оставил после себя столько легенд (некоторые вообще сомневаются, что он существовал, предпочитая верить в коллективный разум елизаветинских драматургов), что сверять фильм с энциклопедией просто глупо. Впрочем, фундамент реален: смерть 11-летнего сына-близнеца Хамнета, которая, как принято считать, и выжала из Барда слезу размером с «Гамлета». Но сценарий (по роману Мэгги О`Фаррелл) хитро уворачивается от зануд-историков: в центре тут не сам гений пера, а его жена Агнес. Муж-то что? Приехал, написал гениальное, уехал. А она — остается.
Режиссер Хлоя Чжао, как истинное дитя Востока, плевать хотела на суету и верит в силу природы матушки. В начале фильма Агнес тусуется в лесу с ручным ястребом (а кто из нас не хотел бы ручного ястреба вместо ипотеки?). Рожать она тоже бежит в лес. Оператор Лукаш Жаль берет такой ракурс, что Агнес в корнях деревьев выглядит так, будто сама земля готовится стать матерью. Полный дзен, шелест листьев, гулкое дыхание леса, и всё это под гипнотическую музыку Макса Рихтера. Даже дом героини — это сначала отражение леса в окнах, и лишь потом — низкие потолки, где будущий классик вдалбливает детям латынь.
Это кино — как дайвинг. Ныряешь в эпоху, где гений — всего лишь песчинка в огромном мире. Где люди говорят странно, двигаются иначе, носят грубые, пропахшие потом ткани, а лица у них такие, будто они только что вылезли из дымохода. Чжао смакует детали: процесс рождения ребенка тут показан так же мучительно, как рождение гениальной строфы. Творческий зуд — штука беспощадная: ради него можно и семью бросить, умчавшись в лондонские театры.
В фильме два мощнейших пика. Первый бьет под дых так, что дышать нечем, второй — классический катарсис, как по учебнику Аристотеля. Сначала мы видим смерть маленького Хамнета от заразы, подхваченной у сестры. А потом — переносимся в Лондон, где Шекспир играет Призрака в своем же «Гамлете».
Понятно, что смерть ребенка — это запрещенный прием, читерство. Циники уже окрестили сцену «слезовыжималкой». Обычно режиссеры стыдливо отводят камеру, но здесь это ядро сюжета, через это нужно пройти. Да, авторы нагнетают фатализм: прощание отца с сыном выглядит так, будто оба знают спойлеры к своей жизни. Но, черт возьми, мы же ходим в кино именно за этим! Чтобы забыть о себе и прожить чужую боль и радость на полную катушку. Фильм на это и рассчитывает.
Вторая кульминация — в настоящем шекспировском «Глобусе». Агнес впервые видит этот странный балаган, который отнял у нее мужа. Приходит с братом, слышит со сцены имя умершего сына и, мягко говоря, не в восторге. Что было дальше — не спойлерю. Это надо видеть. Скажу лишь, что то, как наивная публика верит в магию театра, как зал сливается со сценой — это и есть тот самый катарсис. Момент, когда искусство становится реальнее самой жизни. И Агнес понимает: всё было не зря. Все эти отлучки, всё это горе — всё ради этого чуда.
Но чтобы это прочувствовать, нужно отключить внутреннего критика. Нырнуть в эту театральную магию, как те зрители в «Глобусе». Довериться эмоциям. А те, кто слишком умен и рационален для таких глупостей, пусть и дальше бурчат про «слезовыжималки».
В общем, «Хамнет» — это сеанс глубокого погружения. Восточный фатализм встретился с европейской драмой, и получился океан — от полного штиля до девятибалльного шторма.
А теперь про Джесси Бакли. До этого «Оскара» ее знали не все, хотя она уже успела побыть Джульеттой (в 2021-м) и Мирандой в «Буре». Здесь же она просто рвет душу на части. Ее Агнес — женщина-дерево, женщина-ястреб, первобытная сила. Потеря сына для нее — это как если бы солнце решило больше не всходить. Киноакадемики посмотрели на это и поняли: конкуренток нет. Бакли не просто сыграла роль — она в нее переселилась.
