Дамы и господа, признайтесь честно: у каждого из нас есть та самая папка с фотографиями десятилетней давности, которую хочется сжечь, пепел развеять над Гангом, а жесткий диск отформатировать трижды. Ну, то самое чувство, когда смотришь на свою прическу образца 2007-го и думаешь: «Господи, о чем я думал?». Оказывается, даже большие артисты, чьи лица украшают обложки и афиши, страдают от приступов этого сладкого ретроспективного стыда!
На днях Леонид Бичевин — тот самый человек с глазами испуганного оленя и харизмой, способной пробить бетонную стену, — вдруг разоткровенничался. Речь зашла о святом — о сотрудничестве с великим и ужасным Алексеем Балабановым. Казалось бы, Леня, гордись! Ты вписал свое имя в вечность, снявшись в «Грузе 200» и «Морфии». Это же база, это фундамент, это то, что проходят на киноведческих факультетах! Но нет.
Актер признался, что пересматривать эти шедевры ему… неловко. Представляете? Бичевин сетует, что был тогда «зеленым», неотесанным и наивным, как первокурсник в первый день сессии. «Скорее всего, всё там находится на своём месте, хотя всё равно при просмотре не покидает неловкое чувство… когда… чуть-чуть неудобно», — мнется артист, словно оправдываясь за двойку в дневнике.
Леонид уверен, что сейчас бы подошел к ролям иначе. Ох уж это вечное актерское кокетство! «Я бы сыграл глубже, я бы добавил нюансов…». Друзья, давайте будем честны: Балабанов — этот хирург человеческих душ — знал, что делал. Ему не нужен был заматеревший мэтр, знающий все ходы по Станиславскому. Ему нужна была именно эта дрожащая, живая фактура, этот нерв, эта «зеленость», которая на экране превращается в чистую, дистиллированную правду жизни.
Так что, пока Бичевин прячет глаза и краснеет, пересматривая свои ранние работы, мы с вами просто пересмотрим «Морфий» и в очередной раз восхитимся. Потому что искусство, друзья мои, не обязано быть комфортным для создателя. Оно должно бить током зрителя. И с этим у Леонида (спасибо Алексею Октябриновичу) всё в полном порядке.
