Знаете, режиссер Бела Тарр — это тот самый парень, который «создавал цвета, заставляя их исчезать». Да-да, звучит как претенциозная цитата из паблика для юных эстетов, но по отношению к его монохромным шедеврам это чистая правда. Писатель Ласло Краснахоркаи как-то метко заметил, что Тарр в своих фильмах пытался говорить от лица грешника, которого, несмотря на все его прегрешения, все равно нужно любить. И вот тут начинается самое интересное.
Между ранними работами Тарра и его фильмом Проклятие (Damnation) пролегает настоящая пропасть. Этот тектонический сдвиг случился благодаря бромансу с тем самым Краснахоркаи, ставшим его постоянным соавтором. (Кстати, забавный факт: Тарр в юности мечтал стать философом, но венгерские власти не пустили его в университет, и он со злости взялся за камеру — шах и мат, система!). Их дуэт до боли напоминает легендарное сотрудничество Кшиштофа Кесьлёвского и Кшиштофа Песевича. Обе парочки выдали на-гора такое кино, где философия, теология и социалочка сплетаются в тугой, пропитанный дождем узел.
В Проклятие (Damnation) слов кот наплакал. Зато камера тут болтает без умолку. Когда главный герой по имени Каррер битый час пялится из окна своей холостяцкой берлоги на канатную дорогу, таскающую уголь, вы буквально физически ощущаете его экзистенциальный скрип в голове. Это вам не в смартфоне ленту скроллить! Зрителю приходится впитывать отчуждение, которое льется с экрана так же щедро, как нескончаемый венгерский дождь.
Действие разворачивается в безымянном, вечно сыром городишке, где бродячих собак явно больше, чем детей, и живут они куда дружнее. Экономика тут, мягко говоря, на паузе (привет, Венгрия до гласности!). Местная интеллигенция и работяги коротают вечера в барах. Наш безработный Каррер — местная звезда: пьет в долг, смотрит в пустоту и, кажется, вообще не моргает. Все вокруг угрюмы, как пассажиры метро в утренний час пик, пока не начинаются танцы.
И вот наш Каррер — тот самый грешник, которого «нужно любить» — безнадежно вязнет в романе с замужней певицей из бара с оптимистичным названием «Титаник». Спойлер: ничем хорошим это не кончится. Сцена, где она поет свою тоскливую песню («Все кончено… Хорошо, что есть утопия. Хорошо знать, что я здесь ненадолго»), — это просто отвал башки. Минималистичная музыка, тотальный тлен и вопросы к мирозданию, которые бьют под дых.
Но тут вмешивается высшая сила в лице… гардеробщицы! Эта святая женщина, заметив греховную интрижку, ловит Каррера у дома его пассии и начинает цитировать ему Книгу Иезекииля. Вы когда-нибудь получали теологический нагоняй от бабушки с номерками? Каррер, естественно, пропускает все мимо ушей.
Кстати, о дожде. Вода здесь льет так, что невольно вспоминается индийский шедевр Мани Каула Один день перед сезоном дождей (Ashad Ka Ek Din) 1971 года. Там тоже героиня мокнет, солнца нет, а любовь приносит лишь страдания. Прямо братья по оружию в мире кинематографической депрессии.
Финал же нашего венгерского марлезона — это чистый Иуда Искариот. Каррер, поняв, что любовница ушла с мужем, топает в полицию и сдает благоверного со всеми его контрабандистскими потрохами (которые сам же ему и присоветовал). Но вместо хэппи-энда и объятий любимой он получает лишь социальное и духовное падение в грязную лужу. Буквально. В последней сцене Каррер стоит на пустыре (прямо как на Земле Горшечника) и лает на бродячую собаку. Человечность похоронена, занавес, крупный план куска грязи. Гениально? Абсолютно.
P.S. Если вы задаетесь вопросом, кто из них — Тарр или Краснахоркаи — придумал этот беспросветный шедевр, то ответ прост: сценарий оригинальный, писали вместе, но фамилия Тарра в титрах стоит выше. Режиссерская дедовщина, не иначе!
