Знаете, путь к золотому истукану редко бывает усыпан лепестками роз, но в случае с фильмом Butterfield 8 («Баттерфилд, 8») это была не просто дорога с ухабами, а настоящее ралли на выживание. Элизабет Тейлор, эта богиня с фиалковыми глазами, получила за него свой первый «Оскар», но какой ценой! Представьте себе: вы — главная звезда планеты, а вас заставляют играть в том, что вы презираете, буквально под дулом пистолета. Ну, метафорического, конечно.
Тейлор к тому моменту уже давно переросла статус «ребенка-актрисы» и успела собрать урожай номинаций за Raintree County, Cat on a Hot Tin Roof и Suddenly, Last Summer. Она была на пике, она была великолепна, и 20th Century Fox махали у неё перед носом чеком на миллион долларов (сумасшедшие деньги по тем временам, на которые можно было купить небольшое государство или пару кварталов в Лос-Анджелесе) за роль в Cleopatra.
Но был один нюанс. Точнее, кабальный контракт с MGM. Студия вцепилась в свою приму мертвой хваткой и заявила: «Хочешь к Клеопатре? Сначала отработай последний фильм». Этим «дембельским аккордом» стала экранизация романа Джона О’Хары 1935 года Butterfield 8. Название, кстати, отсылает к старой телефонной станции Нью-Йорка — эдакий винтажный Tinder. Тейлор досталась роль Глории Вэндроус — модели, которая, скажем так, очень любила жизнь и мужчин, пока не влюбилась в женатого. В касте, помимо прочих, числился Лоуренс Харви и тогдашний муж Элизабет — Эдди Фишер (да-да, тот самый, которого она со скандалом увела у Дебби Рейнольдс, но это уже совсем другая история).
Лиз была в ярости. Она считала свою героиню, цитирую, «слишком неприглядной». Сценарий переписывали, но диве это не помогало. В недавно всплывших архивных записях из документалки Elizabeth Taylor: The Lost Tapes (2024) актриса не стесняется в выражениях: «Я делала это с пистолетом у виска. Реплики были просто дьявольскими. Это был такой кусок дерьма!». Но знаете, что самое прекрасное? Именно эта ярость и дала ей нужный импульс. Гнев — отличное топливо для гениальной игры, не так ли?
А теперь — мой любимый эпизод. В фильме есть знаменитая сцена, где героиня Тейлор, оскорбленная тем, что её приняли за жрицу любви, пишет помадой на зеркале: «No sale» («Не продается»). Красиво, драматично, голливудски. Но реальность оказалась куда круче кино. Кейт Андерсен Брауэр, биограф звезды, раскопала восхитительный факт: когда Элизабет впервые увидела готовый фильм на закрытом показе, она достала тюбик помады и размашисто написала на стене просмотрового зала: «Piece of shit» («Кусок дерьма»). Вот это я понимаю — кинокритика! Она искренне считала личным оскорблением то, что студия заставила её играть «прославленную проститутку».
И что вы думаете? MGM выпустили Butterfield 8 в ноябре 1960 года, и критики (включая наших коллег из THR того времени) захлебнулись от восторга, называя игру Тейлор «бравурной». Фильм собрал кассу в 9 миллионов долларов (сегодня это почти сотня миллионов — неплохо для «куска дерьма», а?), стал главным хитом студии, а Элизабет унесла домой «Оскар» за лучшую женскую роль.
Ирония судьбы в том, что сегодня эту ленту пересматривают уже под другим углом, находя в ней феминистские подтексты — ведь героиня сама выбирает свои сексуальные связи. Критики даже проводят параллели с ролью Майки Мэдисон в фильме Anora, которая также исследует тему секс-работы и получает свои лавры. Так что, возможно, Лиз Тейлор, сама того не желая, опередила время, написав помадой историю не только на зеркале, но и в вечности.
